Читаем без скачивания Людовик XIV, или Комедия жизни - Альберт-Эмиль Брахфогель

— Знаем мы вашу благодарность! Пользуетесь нами, а после сами же подставляете нас под нож! Старая песня! Отпустили бы меня с нею в Англию, дело было бы кончено на чужой стороне, и моя жажда мести удовлетворена. Ничего вы не выиграли этой проволочкой, разве только и по ту сторону канала вырыли яму под ногами Стюартов. Только ведь с их падением рухнет там и ваше могущество. Ну да мне ведь нет ни малейшего дела до всех ваших глупостей, меня беспокоят только сомнения в благонадежности Пурнона и в возможности наверняка добраться до нее.

— Он тебя скроет, даст доступ во все покои и обеспечит бегство, — сказал Сен-Марсан.

— Поместье, обещанное ему королевой, уничтожило все его колебания, — добавил Лашез.

Герцог де Гиш вошел в руины. Подошел гофмейстер с Локкартом.

— У вас дарственная, Марсан?

— Дав обещание, он ее увидит, а получит по окончании дела. Лашез протянул руку молодому священнику:

— Будьте еще раз благословенны за великое дело, да увижу я вас в большем почете, чем прежде!

— Да, да, иезуитам все можно. Полезайте-ка обратно в свое воронье гнездо и предоставьте это великое дело лучшим людям!

Вслед за этим он повернулся к другим, а Лашез исчез в развалинах.

Безмолвно ходили они втроем, приближающиеся шаги становились все слышнее, вскоре показались граф Пурнон, д’Эфиа и Локкарт в сопровождении человека в партикулярном платье.

— Вот граф Пурнон, гофмейстер принцессы, мой старый, добрый друг, готовый служить интересам ее величества, — сказал д’Эфиа.

— Прекрасно, — возразил Сен-Марсан, — так ее величество желает, чтобы вы скрыли у себя на время празднества патера Иозефа. Не следите за ним, не приставайте к нему с расспросами, куда он идет, откуда пришел и тому подобное. Не мешайте ему ни в чем, и пусть будет, что будет! За эту ничтожную услугу вы получите от королевы поместье около Рози стоимостью в сто тысяч ливров. Владетелем его вы станете, как только этот вот господин, под условием полнейшей тайны, оставит Сен-Клу.

— Я, кажется, понимаю, господа, о чем тут речь, — сказал гофмейстер после короткой паузы. — Но на кого же падет ответственность в случае неудачи или если станут доискиваться виновника?

— Королева Терезия отвечает за все, — прервал его священник. — Вот бумага, из которой ясно видно, что действовали по ее настоятельному приказанию.

Он протянул Пурнону исписанный лист, который достойный гофмейстер внимательно стал рассматривать.

— Возьмите-ка назад вашу бумагу. Приказание это ко мне не относится… Не забывайте только, господа, что если мне придется отвечать, то, вероятно, вы не будете пощажены!

— Ладно, это мы сами знаем! — вскричал, смеясь, Марсан. — Ее величество неприкосновенна, а с нею и мы, ее верные слуги!

— Вы только скажете, любезнейший Пурнон, что получили от Сен-Марсана приказание принять патера Иозефа.

Что сделает этот человек — вас не касается, а если он оставит королю записку, что действовал по приказанию королевы, то вы и вовсе тут ни при чем.

— Ну идемте, патер. Что привело вас в Сен-Клу — не мое дело, а, кстати, наступающие праздники так закружат мою бедную голову, что и думать-то о чем-нибудь другом я буду не в состоянии.

Гофмейстер направился к замку с патером Иозефом, остальные, проводив их на несколько шагов, скрылись между деревьями. Тихо сверкали звезды в вышине, парк и Сен-Клу погрузились в невозмутимое молчание.

Дуврский договор был наконец подписан отчасти благодаря увлекательному красноречию принцессы Орлеанской и еще более увлекательным прелестям Луизы де Керуаль, отчасти же благодаря патеру Питеру, баснословно щедро сыпавшему золото придворным Карла II. Этим договором не только уничтожался тройной союз, но и вменялось в обязанность дому Стюартов ввести католицизм в Англии, а во внешней политике — вполне и безусловно подчиниться Людовику. С этим неоценимым документом, подписанным новыми, тайно назначенными министрами Карла II — лордами Клиффордом, Эшли, Бекингемом, Арлингтоном и Лаудердалем, — сошла Анна в Гавре на французскую почву и была встречена как Людовиком, так и Филиппом с необыкновенными почестями. С триумфом прибыла она в Сен-Клу, где ждала ее королева, маршалы и высшие чины двора. На следующий день предполагался всеобщий праздник. Предостережения Кольбера были совершенно забыты. Каждый чувствовал только страшную силу Людовика и сознавал, что теперь его честолюбию нет больше границ. Но по дипломатическим соображениям о союзе с Англией еще молчали.

На утро следующего дня, этого замечательного дня двадцать девятого июля, долженствовавшего решить судьбу двух великих наций, Анна Орлеанская оделась с царской пышностью.

На ней было белое платье для торжественных приемов, усыпанное золотыми лилиями, ее бриллиантовую диадему обвивала померанцевая ветка, горностай прикрывал ее плечи, она была весела и счастлива, как бывают иногда счастливы в молодости. Король в сопровождении королевы, герцога Филиппа и придворных должен был сам вести ее в тронную залу для принятия поздравлений от высших чинов государства.

Забыто было время, когда Сен-Клу был для нее мучительной темницей, где угрозы ревнивого мужа не давали ей покоя. Над ним, над королем, над всеми своими врагами, даже над собственным сердцем восторжествовала она, и в руках ее была теперь такая сила, такое могущество, каким не владела еще ни одна из женщин, бывшая на французском престоле.

Король, оставив свиту в смежной комнате, вошел в приемную принцессы. Вся страсть и романтические грезы прежних лет завладели им снова, и, полный надежды на счастье, он быстро приблизился к ней, знаком приказав ее дамам, Мертон и Лавальер, удалиться.

— Анна, — начал Людовик, сжимая ее руки, — судите сами, как велики ваши заслуги, если мы, государь могущественнейшей из европейских наций, не можем найти им соразмерной награды?! Мы воздаем вам лишь ничтожный почет, указывая избраннейшим представителям нашего народа на вас как на богиню славы, как на гения — покровителя Франции, перед которым должна преклониться нация!

— Государь, что бы ни ждало меня в будущем, но теперь я счастлива, сознавая, что Дуврским договором дала ответ, вполне достойный пренебрежения, оказанного бедной Анне Стюарт в Сен-Коломбо. Мне не суждено было стать супругой вашего величества, королевой Франции, но я доказала по крайней мере, что вполне достойна этой чести! Роль «Ночи», игранная мною в Марли, кончена, и если бы мгновенная смерть поразила меня теперь, я бы сказала только, что достигла того, что было целью и сущностью моей жизни, единственной надеждой в моих страданиях: я прославила вас и Францию! Мне остается только желать, чтобы вы, Людовик, всегда оставались в этом величии и не променяли бы прав вашего свободного государства на ту чечевичную похлебку, что вздумают поднести вам Рим и его служители! Обещайте мне это: вот единственная награда, которой я требую за все, мною сделанное!

Людовик торжественно поднял правую руку:

— Да падет наше государство и род наш, да умрем мы, всеми покинутый, не оставив ни в ком сожаления, если только когда-нибудь поступим так дурно и забудем этот час и вас, дорогая принцесса. Вы сами знаете, что это невозможно, знаете, что только вы воодушевляете нас, что вы единственная повелительница нашего сердца, и биться под вашим знаменем — вот нерушимый обет всей нашей жизни! Сделайте вполне счастливым нынешний день, Анна, произнесите то слово, что может исцелить наше тайное горе, уничтожить угрызения нашей совести! Сознайтесь, что не честолюбие, не жажда великодушной мести побудили вас к тому, что вы сделали. Скажи мне, дорогая Анна, что это любовь, та горячая, юношеская, неизменная любовь, на которую ты негодовала, презирала, но которую все-таки не смогла ни уничтожить, ни перенести на нашего брата. Его ты никогда не любила! Скажи, что любишь меня, только меня, и будешь счастьем моей будущности! — Он в слезах упал к ее ногам. — Это, только это скажи мне, Анна, и ты будешь тем, чем некогда надеялась быть!

Грудь принцессы высоко поднималась, вся кровь прилила к сердцу, а широко открытые, блестящие глаза вопросительно смотрели на короля.

— Мы поклялись при твоем отъезде в Англию и сдержим клятву. Неограниченный повелитель Франции, могущественнейший государь в мире, я самовольно решу наш жизненный вопрос! Мы вытребуем у Рима расторжение наших браков, и разрешение святого отца сделает тебя королевой Людовика, повелительницей Франции!

— Ты можешь победить Европу, Людовик, можешь, как Генрих Восьмой, менять своих жен, но ты не коснешься основных законов твоего дома и Франции. Ты грезишь, Людовик, а короли никогда не должны грезить! Только ценой Генриха Восьмого, презренной, кровавой, бесчестной ценой, мог бы ты купить развод с твоей женой. Ты должен был бы отречься от веры твоих отцов, стать лютеранином! Спроси себя, царственный Бурбон, решишься ли ты на это! — Дрожащая и бледная, Анна отошла от короля. — Я никогда не произнесу слов, которые вы хотели услышать, сир. Довольно я работала для света, ведь безнаказанно долго не смотрят на солнце: оно ослепляет. Я же пока еще ясно вижу. Перед таким преступлением отступает мое честолюбие! Я остаюсь верной женой вашего брата!